Она стояла посередине кабинета совершенно голая, не ощущая пронизывающего ледяного уличного холода, который пропускали рассохшиеся рамы. Тихий голос матери доносился как бы издалека. С тоской она стала следить за танцем осенних листьев за окном.  Без листьев деревья были серыми и унылыми, как будто солнце отвернулось от них и они медленно умирали от одиночества. Их нагота, как и ее собственная казалась унизительной, оскорбительной. С них сорвали одежду и выставили на обозрение всему миру. Внутри все корчилось от страха и унижения.

Не удержавшись, девочка потянулась за своей одеждой, неловкими, ледяными пальцами взяла рубашку, резкий голос врача прервал ее попытку одеться:
- Подойди!

Ступая по холодному полу босыми ногами, не поднимая глаз, она подошла к врачу. Двумя пальцами взяв ее за локоть, он развернул ее, посмотрел. После поднялся, подошел к раковине и стал мыть руки, поднял взгляд, и еще раз взглянул на голую неподвижную девочку. Все его лицо выразило отвращение к этому ребенку.

Нервный голос матери разрезал напряженную тишину:
- Ведь можно что-то сделать? - Прямая спина, сухие глаза, ничто кроме голоса не выдавало ее горя. Ей было страшно поднять глаза и снова натолкнуться на этот взгляд, полный безразличия и пренебрежения, было страшно снова уйти ни с чем, без надежды. - Нам нужна ваша помощь!
- Я не скажу вам ничего нового, продолжайте тоже лечение, что вам уже прописали. Ничего нового, знаете ли, не придумали!
- Но мы приехали к вам издалека, и мы надеялись..., - голос сорвался, руки судорожно сжали край юбки.
- Это уже совершенно не имеет отношения к делу!
- Да, да, простите, - взгляд в сторону дочери, - одевайся, пожалуйста.

Она поднялась, оправила юбку, и стремительно подошла к дочери.

Девочка покраснела, нервно переступила, подняла глаза и посмотрела на мать. Ей было жалко маму: за ее унижение перед этим врачом, за еще одну неудачную попытку.

Под неприязненным взглядом врача они в спешке одевались, руки их путались. Кое-как справившись с одеждой, наскоро попрощавшись с врачом, они направились к выходу. Когда вышли на улицу, девочка забежала вперед, заглянула маме в лицо, и ей стало страшно, рот повело и безудержные горячие слезы полились по лицу:
- Мама, мамочка моя дорогая, прости меня! - она схватила мать за колени, прижалась к ним.
- Что ты, дорогая? Что с тобой? За что простить?
- Мама, ведь я столько хлопот тебе доставляю, ты не сердись на меня!
- Да что ты, глупая? Я вовсе на тебя не сержусь. Успокойся, прошу тебя.
- Мамочка, ты не переживай, я поправлюсь и сделаю тебя счастливой, вот увидишь!
Мать присела перед дочерью на колени и крепко ее обняла:
- Да ведь ты уже сделала меня счастливой.

Они смотрели друг на друга, потрясенные этим внезапным разговором. Долгое время отгороженные друг от друга одной бедой они почувствовали необычную близость, возникшую посреди промозглой улицы, и поняли, что уже ни одна из них не останется наедине с этим страхом.

Обе они были полны сейчас чувством доверия и надежности друг к другу. И радость от этих острых чувств снова толкнула их друг к другу, и все отступило на второй план: холодность осени, безразличие окружающих, знание о смерти. Осталось лишь осознание правильности происходящего и крепкой, осязаемой связи ребенка и матери.  

Борисова Надежда
читатель журнала «Мастерская успеха», участник Конкурса
Блог автора: http://nora-sw.livejournal.com.

Иллюстрация